Спор эразма и лютера

Выкл. Автор admin

Лекторий «Прямая речь»

«В чём суть спора Эразма Роттердамского и Мартина Лютера? Эразм Роттердамский пишет диатрибу о свободе воли, а Мартин Лютер – о рабстве воли. Эта дискуссия между ними и есть принципиальная дискуссия европейского ума.

Возникает интереснейший вопрос, который мы обсуждали не раз на лекциях. По сути говоря, современную демократию создали лютеранские страны. А Лютер отрицает свободу воли. И вот как эти вещи могут соединяться? Казалось бы парадокс…

Я, конечно, рекомендую прочесть работы и того и другого, но если Мартина Лютера читать довольно сложно и можно ограничиться всего несколькими главами, то Эразм Роттердамский пишет достаточно коротко и понятно. Я уверен, что на своей лекции про Эразма Роттердамского Наталия Басовская рекомендовала другие вещи к прочтению, например, «Корабль дураков». Но для нас интересны именно эти работы, этот контекст».

Полная лекция профессора Зубова «Поиски истины в эпоху Реформации» (первая половина XVI века) на сайте «Прямой речи»:
https://goo.gl/Gn8Rz3

«Поиски истины в эпоху Реформации» (первая половина XVI века)

— Тоталитаризм ни в чем не виноват. Кафка описывает участь человека, которая при фашизме, коммунизме, при либеральной демократии совершенно одинакова.

— Кафка самый русский писатель, потому что Россия первой столкнулась с главными кафкианскими проблемами. Мы оказались в мире Кафки, пройдя через самые разные гипнозы: через гипноз тоталитаризма, через гипноз свободы, через гипноз архаического, антимодернистского государства, в котором мы живем сейчас. Во всех приключениях российской государственности участь человека оказалась одинаково жалка.

— Что же произошло в 20 веке, что сделало Кафку его главным писателем? Произошло то, что человек перестал быть хозяином своей судьбы.
— Появление нового класса управленцев – это черта 20 века. А управленцы только думают, что они чем-то управляют, но все они – инструменты безликой, теряющейся где-то в вышине судьбы. Это и есть главная примета Кафкианского мира: все, и даже те, кто исполняет верховную волю, несвободны. Более того, чем человек ближе к верхним этажам замка, тем менее он свободен и тем меньше он решает.
— Произведения Кафки более всего напоминают ночной кошмар, и отличает их только одно: невозможность пробуждения. В большинстве случаев герой Кафки не пробуждается, а лишь понимает, что этот сон совершенно реален.

— Мы очень много можем говорить сегодня о той несвободе, в которой мы живем. Но предоставь нам кто-нибудь право решать, и нам будет так остро не хватать наших сегодняшних пут, простите за невольный каламбур, потому что мы будем все время чувствовать, что мы отвечаем за наши ошибки.

— Если герой романтического эпоса это одиночка, то герой современного эпоса – толпа.
Это приключения огромной массы людей, которые вместе даже не образуют никакого коллективного тела. Это пиксельная картина мира.

— Удивительная способность Кафки создавать отрывочные нарративы и гениальная догадка о том, что писателем 20 века станет создатель крошечных, мозаичных иллюстраций собственной беспомощности и сделала его главным прозаиком.

— Иудаизм Кафки это не осознание себя иудеем, это осознание себя обреченным и умение сделать из этой обреченности великий текст и небывало неуязвимую, прекрасную позицию: «мне недодали» превратить в «я ничего не возьму».

— Сегодня браться за великие дела и писать длинные книги бессмысленно. Сегодня нужно сказать одну фразу, и ее может оказаться достаточно.

— Сегодня побеждает не обжора, а голодарь. И чем выше будет ваше искусство голодания – не в гастрономическом, конечно, а в широком смысле – тем бессмертнее может оказаться ваша шелестящая, почти невидимая душа.

(Из лекции Дмитрия Быкова «Кафка в нашей жизни»)

Посмотреть лекцию целиком можно по ссылке — l.pryamaya.ru/52a28
Нажимайте на кнопку онлайн-трансляция.

3 июля 1883 года родился писатель Франц Кафка.

Ю.М.Каган. «О рабстве воли» Мартина Лютера

В споре Эразма Роттердамского с Мартином Лютером столкнулись два совершенно разных человеческих типа. Разным был возраст (Лютер на 17 лет моложе Эразма), разным был темперамент (Эразм — ученый, сторонник умеренной реформы, сдержанный интеллигент, «человек сам по себе»; Лютер—вдохновенный пророк, бунтарь, человек действия); разным было и отношение к христианству: задолго до начала спора о свободе воли Лютер считал гуманистов полупелагианами, «отравленными Иеронимом», «предателями Августина». 1 марта 1517 г. он писал И. Лангу: «Читаю я нашего Эразма и день ото дня уменьшается моя любовь к нему (. ); человеческое заботит его гораздо больше, нежели божественное». Понимая, что у Эразма речь идет главным образом о делах земных, о поведении человека, о необходимости милосердия, а не о вере, 9 мая 1521 г. в письме к Г. Спалатину Лютер со свойственной ему резкостью выразился решительнее и назвал главу христианских гуминистов. бегемотом. 28 мая 1522 г., как бы уже предполагая возможность полемики с Эразмом, он писал одному из своих корреспондентов: «Истина сильнее красноречия, вдохновение важнее ума, вера выше просвещенности».

Спор с Лютером начал Эразм. Что последовало за изданием его Диатрибы-трактата «О свободной воле», можно себе представить по многочисленным письмам, относящимся к этому событию.

Вскоре после появления книги (в начале сентября 1524 г.) Эразм писал Генриху VIII и другу Томаса Мора епископу Кутберту Тунсталлу: «Жребий брошен! Вышла в свет книжечка о свободной воле!» «Жребий брошен!», «Рубикон перейден!» — ясно, что сам Эразм ожидал от своего оппонента ответа или каких-либо иных действий. Но некоторое время ничего такого не происходило.

В сентябре 1524 г. друг и сподвижник Лютера Ф. Меланхтон извещал Спалатина: «. я почти рад, что Эразм начал бой», но Эразму он ни о чем подобном не сообщал — известно его письмо Эразму, написанное тогда же: «Что касается диатрибы о свободной воле, то здесь ее приняли в высшей степени равнодушно. Очень понравилась твоя сдержанность, несмотря на то что кое где ты и подсыпал черной соли. Однако Лютер не столь гневлив, чтобы он не смог этого проглотить. Он обещает ответить тебе с такой же сдержанностью». Заканчивалось письмо словами: «Лютер почтительно тебя приветствует».

Но вот Лютер взялся за чтение Диатрибы Эразма. 1 ноября 1524 г. он пишет Спалатину: «Невозможно себе представить, как отвратительна книжонка о свободной воле. Я пока еще прочитал немногим больше половины; трудно отвечать на столь неученую книгу столь ученого человека!» 17 ноября — Н. Хаусману: «Я отвечу Эразму не из-за него самого, а из-за тех, которые злоупотребляют его авторитетом для своей славы, но против Христа». Сторонники Лютера (их тогда и стали называть лютеранами) писали ему в Виттенберг: «Да сгинет красота латинской речи! Да ??ине? чудо просвещения, из-за которого меркнет слава Христова!». Нa Лютера все эти подстрекательства не оказывали воздействия, тогда его занимали другие дела: «Отвечу Эразму, когда будет время»; «Отвечу Эразму, после того как покончу с Карльштадтом» — речь шла о сочинении Лютера «Против небесных пророков». Когда он закончил его, появились другие заботы: — Отвечу Эразму, когда будет хотя бы немного времени. Ведь я должен кончить Второзаконие, чтобы не подвести типографов» — это 11 февраля 1525 г. Кроме всех этих дел, 1525 год — год Крестьянской воины, и роль Лютера в ней известна.

Только в сентябре 1525 г. он сообщает Н. Хаусману: «Я весь в опровержении Эразма»; тогда же — Спалатину: «Я уже целиком занят Эразмом и свободной волей, постараюсь никак не согласиться с тем, что он прав, поскольку он и впрямь во всем не прав». Друзей Лютера это настораживало, Г. Строммер писал В. Пиркхеймеру 12 октября 1525 г.: «Мне не понравилось то, что Эразм написал о свободной воле; еще меньше мне нравится, что Лютер ему уже отвечает. Боюсь, что приближается великая трагедия».

Лютер кончил свой труд между 11 и 18 ноября 1525 г. Книга «О рабстве воли» вышла из печати в декабре 1525 г. Юстус Ионас, который с 1523 г. был ректором Виттенбергского университета, сразу же переводил латинский текст Лютера на немецкий язык, oн должен был успеть подготовить перевод за время печатания латинского текста, и немецкий перевод появился вслед за латинским оригиналом в январе 1526 г.

Полемическое, чрезвычайно личное отношение к делу у Лютера в большой мере определяло его стиль. Полемика обоих авторов оказалась для них безрезультатной — ни одному из них не удалось переубедить своего оппонента.

Сила Лютера как вдохновенного и убежденного проповедника, которому безразлична форма, но чрезвычайно важна глубина содержания и у которого сильно желание повлиять на читателя-слушателя, проявилась и в том, как написан ответ Эразму. Это, по существу, страстная проповедь. Здесь нет никакой двойственности между тем, что говорит автор в порыве страсти, и тем, что он высказывает по здравому размышлению. Гораздо позднее, в июле 1537 г., Лютер писал, что наряду с «Катехизисом» лучшей из всех своих книг он считает «О рабстве воли» [1381] . Несмотря на теологические тонкости [1382] , несмотря на философскую глубину продолжателя традиции немецких мистиков Мейстера Эккарта и И. Таулера, несмотря на нередкие чрезмерно длинные фразы, в этом труде очень чувствуется живость, народная образность, характерная для Лютера как для одного из крупнейших и до сих пор наиболее читаемых немецких авторов XVI в.

Латынь была для Лютера живым языком. В своей латинской прозе он не традиционен, а полон насущных забот. Поэтому у него и не было ни одного сочинения ни в одном из распространенных жанров гуманистической прозы — ни энкомиев, ни декламаций, ни диалогов (Лютер вел их, а написал). Этот текст, как и все у Лютера, кажется предназначенным для произнесения вслух [1383] , поэтому при переводе на русский язык делалась попытка по возможности сохранить интонацию оригинала.

Лютер много переводил. Его изданию Библии на немецком языке предшествовала очень долгая работа по истолкованию текста. Еще в письме к И. Лангу в марте 1517 г. он сообщал о своем переводе покаянных псалмов. Для этого он изучал и текст Вульгаты, и пятиязычное издание псалмов, осуществленное французским гуманистом Лефевром (1509). В этой книге был и еврейский текст, и старый латинский перевод — Итала (первая половина III в.). Лютер был хорошо знаком также с комментариями профессора Сорбонны Николая из Лиры (1270—1340). В шутку говорили, что если бы этот Николай не играл на лире, то Лютер не смог бы танцевать. Знал Лютер также и труды Иоганна Рейхлина. Работа Эразма по критике текста Нового завета тоже очень помогла Лютеру.

Существует множество высказываний Лютера об искусстве перевода. Есть у него и специальное сочинение «Послание о переводе» (1530). Главным в переводе он считал не буквальное следование переводимому тексту, а толкование, понимание и знание языка тех, для кого делается перевод. Он писал, что учиться этому надо «у матери в доме, у детей на улице, у простолюдина на рынке».

Такой совет мог быть очень полезен, если бы в доме, на улице и на рынке люди рассуждали о том, чему посвящены переводимые тексты. Но в обыденной жизни редко заводят речь о спасении верой или же добрыми делами, о свободе или несвободе воли. Таким образом, сонет Лютера можно воспринимать как некую метафору, и помощь в переводе его ответа Эразму оказывают русские или переводные философские тексты, а также и европейская литература.

В упомянутом «Послании о переводе» Лютер признавал: «Ах, не каждому дано искусство перевода. для этого необходимо подлинно благочестивое, верное, прилежное, богобоязненное, христианское, мудрое, искушенное сердце. »

За несколько дней до смерти Лютер написал: «Никто не может понять Вергилия в Буколиках, если он не был пять лет пастухом. Никто не может понять Вергилия в Георгиках, если он не был пять лет землепашцем. Я полагаю, никто не может понять Цицерона в его письмах, если не был двадцать лет государственным деятелем в какой-нибудь замечательной стране. Пусть знают, что никто не может разобраться в Священном писании, если ?н не направлял Церковь вместе с пророками -Илией и Елисеем, Иоанном Крестителем, с Христом и апостолами». В русском переводе делалась попытка передать мысль Лютера, облеченную в слово, как можно ближе к тому, что было в его тексте. Помня также высказывание Лютера о том, что переводчик подобен кукушке, подражающей пению соловья, остается только надеяться, что настоящая публикация даст хотя бы некоторое представление о Лютеровом подлиннике, который переводится на русский язык впервые.

Лютер был глубочайшим образом убежден в своем праве толковать Священное писание и в правильности своего толкования. Естественно, цитаты из Библии у него часто не совпадают с русским синодальным переводом.

Перевод выполнен по изданию: D. Martin Luthers Werke: Kritische Gesamtausgabe. Weimar, 1883. Bd. 18.

Успеху Реформации на первом этапе ее развития весьма способствовало благожелательное отношение к ней со стороны гуманистов. Объективно и гуманисты, и лютеране руководствовались сходными мотивами, толкавшими их на критику Церкви. Прежде всего это касалось защиты свободного подхода к толкованию библейских текстов. Гуманисты, прекрасно владевшие древними языками и отлично знавшие светскую историю, изучали Библию с чисто научных позиций, отбросив в сторону католическую традицию и игнорируя авторитет Святого престола. В свою очередь Лютер и его ученики также провозгласили свободу от влияния религиозных авторитетов, правда, не во имя науки, а исходя из аксиомы свободного толкования: по их мнению, каждый христианин, на которого снизошла благодать Святого Духа, сам по себе является Церковью. Гуманисты и лютеране сближались и в своих взглядах на мораль, и в критическом отношении к религиозной практике. И те и другие утверждали, что монастыри не приносят никакой пользы, а соблюдение безбрачия налагает на человека непосильную тяжесть, но при этом гуманисты выступали с жизнеутверждающих позиций, опираясь на пример языческой античности, а лютеране отталкивались от идеи бесполезности конкретных дел.

Вскоре, однако, их пути разошлись, и на первый план выступили разногласия, вызванные различием менталитета. Гуманисты прославляли Разум и отказывались принять слишком строгие ограничения, накладываемые верой, тогда как лютеране отошли от старой Церкви как раз во имя веры, которая, по их мысли, заменяла разум. К тому же лютеране выдвинули идею национальной Церкви, настаивая на разрыве с Римом, а гуманисты, напротив, стремились к духовному объединению Европы с помощью литературы. Закончилось тем, что Лютер навесил на гуманистов ярлык «педантизма», а последние прямо обвинили его в невежестве. Сыграли свою роль и папские инициативы, направленные на возрождение античного искусства, мимо которых гуманисты пройти не могли, отдавая дань уважения Риму — колыбели Ренессанса.

Читайте так же:  Минимальная пенсия по свердловской области в 2019 году

Употребляя слово «гуманисты», не следует забывать, что речь идет о конкретных людях, каждый из которых имел свою историю. Несмотря на живой интерес к Греции Перикла и Риму Августа, многие из них продолжали хранить в душе глубокую веру в Христа, охотно признавали авторитет папы, соблюдали церковную дисциплину, а свой долг ученых видели в том, чтобы изучить и понять истоки христианства. В отношении к истории сходство и различие взглядов лютеран и гуманистов проявилось еще раз. И те и другие с презрением относились к схоластам, только первые отвергали возведенное ими стройное здание догматики и упрекали их в том, что они слишком многое отдали на откуп свободе, а вторые считали их варварами, писавшими на «кухонной» латыни и не владевшими языком Гомера. Отсюда интерес к писаниям Отцов Церкви, представлявшим христианскую античность. Заметим, что на этом пути горячих поклонни-ков языческой античности ждали порой удивительные открытия.

Глава гуманистов Эразм Роттердамский представляется в этой связи фигурой одновременно в высшей степени типичной и глубоко оригинальной. Образование и духовная эволюция этого мыслителя позволяют рассматривать его как законченный прототип человека Возрождения, повторенный затем в сотнях «экземпляров». Вместе с тем совершенно особенные взаимоотношения, завязавшиеся у Эразма с Лютером, дают нам возможность видеть в нем уникальный пример человека, перешедшего от открытого восхищения лютеранством к недоверчивой настороженности, а от нее — к публичной оппозиции.

Ульрих Цазий, близко знавший и Эразма, и Лютера, оставил нам сравнительный портрет обоих деятелей, и остается лишь сожалеть, что он не счел нужным посвятить этому предмету отдельную книгу. Тем ценнее для нас его свидетельство: «Эразм всегда старается скрыть свои выдающиеся умственные способности, так, что иногда кажется, будто он сам о них не догадывается; Лютер, напротив, любит бахвалиться ими и выставляет их напоказ. Лютером владеет воинственный дух, порождающий вокруг себя вражду, тяжбы, ревность, гнев, ссоры, расколы, зависть и убийства. Эразм всегда настроен миролюбиво, и от него исходит дух мягкости, доброжелательности, благонравия, верности и снисходительности. Лютер говорит первое, что приходит ему в голову, а потом защищает свои высказывания с жаром и настойчивостью; Эразм излагает свои убеждения сдержанно и скромно, в самом любезном тоне. Когда речь заходит о толковании отрывков из Священного Писания, трудных для понимания, Эразм старается прояснить их смысл исходя из общего контекста; если тот или иной эпизод кажется ему двусмысленным или вызывающим сомнения, он почтительно оставляет его в стороне. Лютер поворачивает, переворачивает и выворачивает наизнанку каждое слово, пока весь контекст не зазвучит по-другому, а вся книга не наполнится туманом и мраком непонимания. Что уж говорить о том бесстыдстве и нахальстве, с каким он ищет и находит в священных книгах, начиная с Ветхого и кончая Новым Заветом, в каждой их главе, одни лишь проклятия и угрозы в адрес папы, епископов и прочих лиц духовного звания, так, словно Бог веками только тем и занимался, что предавал анафеме священников». Разумеется, противопоставляя обоих мыслителей, автор доходит до крайней точки, однако его оценки позволяют нам понять, почему вопреки внешним сближающим факторам Эразм и Лютер так и не смогли между собой договориться.

Между тем оба вышли из одного и того же религиозного братства, мало того, оба в конце концов решились на нарушение монастырской традиции. Дезидерий Эразм, незаконнорожденный сын священника, родился в Роттердаме в 1466 году и в возрасте 21 года поступил в августинский монастырь строгого устава в Стейне. Призвания к монашеской жизни он не ощущал никакого, однако из-за своего незаконного происхождения не мог рассчитывать на приличную карьеру в миру. Впрочем, к своему вынужденному монашеству он сумел отнестись философски и нашел в стенах обители «приют, удаленный от мирских забот и суеты, в котором возможна достойная жизнь, целиком посвященная вещам духовным». В 1492 году он был рукоположен в сан и получил назначение секретарем к епископу Камбрейскому. В 1495 году, когда у епископа отпала надобность в его услугах, он позволил Эразму последовать зову сердца и отпустил его учиться. Эразм избрал богословский факультет Сорбонны.

Следующий этап представляется нам чрезвычайно важным в жизни Эразма, потому что он во многом определил особенности его научной карьеры в сравнении с карьерой его современников-гуманистов. Большинство из них, подстегиваемые интересом к литературе, начинали учебу очень рано, так что еще не достигнув зрелого возраста, уже успевали заслужить репутацию ученых мужей. Эта тенденция сохранялась на протяжении всего XV века, и заслуга молодых ученых тем выше, что почти все они были самоучками. Что касается Эразма, то он открыл для себя древних авторов достаточно поздно, а читал их большей частью урывками. С творчеством Блаженного Августина он впервые познакомился почти 30-летним человеком и испытал своего рода потрясение. Греческий язык он начал изучать в 37 лет, степень доктора богословия получил в 40. Он переезжал из города в город, учился у самых разных наставников, объездил практически всю Европу, бережно накапливая знания и меньше всего думая о личной славе, чтобы к 50 годам превратиться в светило западной мысли.

Его религиозная эволюция шла в направлении, обратном тому, что определило путь Лютера. Поступив в монастырь по необходимости, а не по призванию, он и не старался ревностно исполнять требования монашеского устава, а вместо этого попытался отнестись к своим собратьям с долей юмора. Не принимая активного участия в жизни общины, он больше интересовался сочинениями Святых Отцов, чем молитвами; получив в 26 лет сан священника, никогда не служил мессу. Вместе с тем, уважая право Церкви судить о материях, в которых сам он разбирался слабо, он сохранял лояльность по отношению к Риму, пока не получил право, не нарушая взятых на себя обетов, вести приемлемый для себя образ жизни, свободный от строгой монастырской дисциплины. Вспомним, что в 1510 году о том же мечтал и Лютер, и предположим, что, прояви он больше настойчивости, наверное, и он мог бы добиться того же. В 1517 году, когда доктор Лютер, все еще не расставшийся с клобуком августинца, вывешивал свои поджигательские тезисы, прозвучавшие сигналом к войне с Церковью, Эразм как раз получил от церковных властей окончательное признание, освободившее его от всякой цензуры. Свидетель, очевидец и живой пример многочисленных нарушений канонических правил, распространившихся в монастырских и церковных кругах, он откровенно критиковал все эти недостатки, с остроумием высмеивая порочность монахов и епископов, нелепость суждений авторов-схоластов и посредственный уровень изучения Библии.

Он действительно сыграл роль предтечи Реформации, и первые же ученики Лютера не преминули воспользоваться его авторитетом, понимая, что одно имя Эразма способно существенно расширить их аудиторию. Позже, когда Лютер перешел к открытому противостоянию Церкви, когда над ним нависла угроза отлучения, когда его сторонники повели настоящий бой против папизма, требуя отмены священничества, закрытия монастырей и проповедуя свободу нравов, Эразм словно бы пробудился. Чем больше ударов сыпалось на Мать-Церковь, тем яснее становилось ему ее достоинство; чем яростнее лютеране уродовали ее лик, тем прекраснее он ему казался; чем ближе делалась угроза раскола, тем дороже представлялась ему ее целостность. И тогда Эразм встал на защиту Церкви, вступив в бой с реформаторами, — к великому недоумению тех, кто успел зачислить его в союзники.

В 1515 году, после того как Эразм оказал решительную поддержку специалисту по древнееврейскому языку Рейхлину в его споре с кельнскими доминиканцами («темными людьми»), ближайшие сподвижники Лютера — Спалатин, Ионас, Ланг, Меланхтон — поспешили воскурить ему фимиам. Сам Лютер, однако, еще не определил своего отношения к философу. Оставаясь внешне дипломатично почтительным, внутренне он ему все-таки не доверял. В 1516 году в кругу единомышленников он позволил себе обвинить

Эразма в «полупелагианстве» (читай: в стремлении больше полагаться на человеческую волю, чем на Божью благодать) и отходе от учения Блаженного Августина. В 1517 году он уже писал Лангу: «Читаю нашего Эразма, и он нравится мне все меньше и меньше».

Эразм безусловно одобрил начатую Лютером кампанию против торговли индульгенциями и все сочинения последнего, выпущенные в рамках разгоревшегося спора, возражая лишь против излишне грубой формы. «Лютер, — писал он Ионасу в 1518 году, — преподал прекрасный урок. Вот только выразиться ему следовало бы мягче. Тогда у него появилось бы еще больше защитников и сторонников, а сама религия от этого только выиграла бы. Я считал бы непростительным отказать ему в поддержке столь праведного дела. Я не берусь судить о его учении, но для меня бесспорно одно: то, что сделал Лютер до сих пор, заслуживает благодарности гуманистов». В письме к кардиналу Вольсею он добавлял: «Немалая заслуга Лютера в том, что жизнь его совершенно безупречна и не дает врагам ни малейшего повода для критики. Я не сразу воздал ему должное уважение, опасаясь, как бы склоки, к которым наука должна оставаться равнодушной, не сыграли для него своей роковой роли».

Итак, мы видим, что Эразм, этот живущий в миру монах (покинувший монастырь, отметим, во имя благородной любви к науке), придававший огромное значение нравственной реформе Церкви, прежде всего оценил в Лютере человека, не побоявшегося поднять голос протеста против недостойного поведения духовенства. Правда, его слегка передергивало от методов, которыми пользовался Реформатор, но он решил не акцентировать на этом внимания в надежде, что общий результат перекроет недостатки. Что касается богословия, то он предпочел (он, доктор и ученый!) не вдаваться слишком глубоко в теологические дебри. Этот факт, конечно, немало говорит нам о ценности университетских дипломов того времени. Спустя еще некоторое время гуманист, публикуя своего «Светония», посвятил его курфюрсту Саксонскому с пожеланием оградить августинца «от людской злобы».

Высокое покровительство Эразма льстило Лютеру, и он, конечно, захотел извлечь из него пользу. В 1518 году, в очередном письме к Ионасу, он снова заговорил об Эразме: «Я очень высоко ценю его и изо всех сил защищаю (интересно, от кого? — И. Г.), хотя от меня не укрылось, что в его сочинениях слишком много такого, что отнюдь не способствует познанию Иисуса Христа». Поскольку хвалы, расточаемые ему «королем гуманистов», показались Лютеру слишком сдержанными, он решил сделать шаг навстречу Эразму. Из осторожности он вначале попытался снестись с ним через Меланхтона, который послал философу письмо следующего содержания: «Лютер искренне восхищается вами и будет счастлив услышать от вас одобрение своим выступлениям». Прошло два месяца, однако «петиция» осталась без ответа. 28 марта 1519 года Лютер решился и написал Эразму лично. В своем письме он называл его естественным союзником лютеран, подчеркивал, что у них общие враги, а главное, они оба испытывают взаимное уважение и единодушие.

Как раз в эту пору великий гуманист переиздал своего «Энхиридиона», который несмотря на мудреное название на самом деле представлял собой руководство для образцового рыцаря-христианина, в некотором роде предвосхитившее «Введение в благочестивую жизнь» Франциска Сальского. Это было набожное, вполне ортодоксальное сочинение, проникнутое духом Виндешайма. Правда, автор обильно цитировал языческих мыслителей, однако превыше любой античной мудрости провозгласил простое правило, согласно которому «главной целью наших творений, речей и молитв должен быть один Иисус Христос».

Между тем отдельные положения этого труда оказались созвучны идеям виттенбергской школы. Разумеется, ни о каком «подлаживании» под лютеранство не могло идти и речи, поскольку первое издание «Энхиридиона» появилось еще в 1503 году. Просто его автор, обращаясь к мирянам, напоминал им, что для спасения души совсем необязательно становиться монахом, а рассказывая о монашестве, объяснял, что не простой суммой ограничений достигается Божья благодать. Обе эти истины, в христианском благочестии считающиеся классическими, впоследствии найдут отражение в знаменитом труде Скуполи «Духовная битва», который появится на волне католической Реформы вслед за Реформацией и вдохновит автора «Введения в благочестивую жизнь». Вот о чем напишет Скуполи в самом начале своей книги: «Некоторые люди полагают, что стремление к истинному духу христианства невозможно без внешней епитимьи, без умерщвления плоти, ношения власяницы, бичевания, продолжительных бдений, постов и прочих тяжких повинностей, служащих усмирению плоти. Другие, особенно женщины, думают, что они прежде других приблизятся ко Христу, если возьмут за правило читать длинные молитвы, выстаивать долгие мессы и другие божественные службы, часто ходить в церковь и без конца исповедоваться. Даже в чис-ле тех, кто носит духовное одеяние, находятся такие, кто верит, что истинному христианину достаточно знать свое место в церковном хоре, блюсти обет молчания, любить одиночество и исполнять требования устава. Все они заблуждаются. Все эти занятия иногда действительно служат средством достижения истинно духовной жизни, а иногда являются плодом самой этой жизни».

Ничего, что вырывалось бы за рамки этой традиции, Эразм не сказал, но поскольку лютеране как раз предприняли массированную атаку на «дела» и подвергли суровой критике монашескую жизнь, получилось, что второе издание «Энхиридиона» объективно лило воду на их мельницу. Одновременно на книгу обрушился шквал желчных упреков со стороны богословов, даже самых проницательных, таких, как Алеандр, который рассудил, что любое выступление, хоть в чем-то совпадающее с учением Лютера, только вербует тому новых сторонников. В свою очередь, Лютер, как и все остальные, решил, что Эразм публично высказал свои симпатии к лютеранству и поспешил воспользоваться этим. «Энхиридион», — писал он, — окончательно скомпрометировал вас в глазах папистов, значит, пора вам отбросить колебания и примкнуть к нам». По своему обыкновению и для пущей уверенности, что корреспондент его услышит, он поспешил обнародовать свой замысел и изложил его в предисловии к «Комментарию к Посланию к Галатам». Эразм, говорилось в этом тексте, как один из выдающихся европейских богословов (новый фокус: теперь уже Эразм стал богословом!), должен возглавить Реформацию, а он, Лютер, готов уйти в тень.

Читайте так же:  Приказ мвд 930 от 2003

Мы не знаем, почувствовал ли Эразм себя польщенным, но простая осторожность помешала ему ухватиться за предложенную роль. По существу, он оставил этот призыв без ответа, ограничившись тем, что порекомендовал Лютеру придерживаться большей умеренности и «хранить верность своим благородным чувствам». Сделав вид, что ему незнакомы наиболее провокационные из сочинений Лютера (разве не их поносили кельнские доминиканцы, с которыми сам он спорил?), он передал свои поздравления автору комментариев к «Псалтири». Заканчивая свое послание, он выразил пожелание, что «божественный дух еще долго будет осенять своей благодатью многочисленные таланты автора к его вящей славе и ко благу его читателей». Он даже попытался замолвить словечко в защиту Лютера перед курфюрстом Майнцским, уверяя, что допущенные тем резкости объясняются «вспыльчивостью его характера». Он отправил это письмо Гуттену, находившемуся тогда на службе Альбрехта Бранденбургского, а Гуттен, вместо того чтобы переправить его по назначению, сделал письмо достоянием гласности. После этого слухи о приверженности Эразма делу Лютера обрели еще больший размах.

В 1520 году Эразм вопреки официальной позиции Церкви, успевшей осудить Лютера, все еще продолжал демонстрировать Реформатору свою дружбу и восхищение. Для него во всей этой истории определяющее значение имел не теоретический, а морально-нравственный и дисциплинарный аспект. Лютер выступил с критикой Рима, Рим вынужден защищаться, однако делает это из рук вон плохо, не понимая, сколь высоки ставки в этой игре. «Более всего задело и огорчило людей набожных и чистых душой, — писал он Спала-тину, — не учение Лютера, а папская булла, своей грубостью слишком не соответствующая той кротости, которую должен бы показать наместник Иисуса Христа на земле. Создается впечатление, что папу больше заботит защита собственного достоинства, нежели Христовой славы». Он также постарался принизить важность оценки, вынесенной Лютеру университетскими светилами, подчеркивая, что никто из них так и не доказал, что взгляды августинца ошибочны.

Письмо ушло к адресату, и тут Эразм всполошился. Он хорошо знал Спалатина, знал, как ловко умеет тот обделывать дела. Страшно подумать, какую выгоду извлечет он из его послания! Он потребовал, чтобы письмо ему немедленно вернули. Увы, слишком поздно! Письмо уже отправили в печатню. Именно к этому времени относится знаменитая фраза Эразма, высказанная им в ответ на вопрос о его отношении к осуждению Лютера Церковью: «Лютер совершил две непростительные ошибки: он замахнулся на папскую тиару и ткнул в брюхо монахов». Тогда же он делился с Ме-ланхтоном: «Я поддерживаю Лютера настолько, насколько это возможно, но все его сторонники, то есть почти все порядочные люди искренне сожалеют, что он не проявил в своих сочинениях большей осторожности и умеренности. Теперь уже слишком поздно: дело зашло так далеко, что раскол кажется неизбежным». Иными словами, он по-прежнему осуждал Лютера лишь за «стилистические» огрехи, объясняя его опалу слишком буйным темпераментом одной стороны и болезненной обидчивостью другой. Он все еще верил, что примирение возможно, и в соавторстве с Иоганном Фабером опубликовал анонимную записку с требованием созвать собор для «спасения достоинства верховного иерарха и сохранения мира внутри католичества».

В 1521 году в отношении Эразма к Лютеру произошел перелом, обрушивший последние надежды Реформатора на взаимопонимание с Гуманистом. Откровенно мятежный дух и все более резкие нападки на Рим, которые позволял себе Лютер, заставили Эразма всерьез усомниться в возможности мирного разрешения конфликта. Единство Церкви оказалось под угрозой, тогда как одна лишь мысль о расколе, к которому толкали немцы, наполняла его сердце ужасом. К тому же и до одного, и до другого постоянно доходили в пересказе доброхотов всякие ядовитые словечки и реплики, якобы произнесенные Лютером об Эразме и Эразмом о Лютере, что еще больше осложнило их взаимоотношения.

Так, Лютеру стало известно, что Эразм в частной переписке позволил себе подвергнуть сомнению его правоту. Лучшая оборона — нападение, и Лютер возмущенно пишет: «Эразм лжет, когда утверждает, что он мне друг. Экк хотя бы не скрывает, что воюет против меня. Ненавижу увертки и коварство этого человека». Или: «Бегемот (таким прозвищем он наградил Эразма. — И. Г.) далек от благодати; он больше озабочен тем, как достичь покоя, а о кресте думает меньше всего». С другой стороны, гуманист, недавно поселившийся в Базеле, постоянно слышал в свой адрес упреки в том, что питает непростительную слабость к Реформатору. Ему пришлось даже выступить в печати с самооправданием. «Кто из нас, — вопрошал он, — не склонился поначалу на сторону Лютера? Ведь и в самом деле имели место такие нарушения, терпеть которые было уже нельзя. Роковая любовь толкнула его к простоте древнего и святого богословия. И любые вопли, буллы, запреты и обвинения бессильны вырвать эту любовь из сердца верного христианина».

В 1522 году Эразм с горечью признал, что разрыв неизбежен. Своими мыслями по этому поводу он поделился с духовником Карла V Педро Руисом де ла Мотой: «Если шут вызвался плясать, а сам косолапит, то над ним только посмеются. Мы тоже не сумели понравиться, и что же? Нас уже именуют еретиками. Только ведь я меньше всего стремился нравиться, я хотел принести пользу. И когда это уже начало у меня получаться, случилась трагедия с новым Евангелием. Поначалу это учение встретило почти поголовное одобрение и многими воспринималось как чудо, но потом сами сектанты наломали таких дров, что началось какое-то безумие. Что до меня, то я никогда не понимал бунтарской правды, и еще меньше склонен благоволить ереси».

Итак, Эразм наконец отказался видеть в возникшей проблеме только психологические корни и обратился к ее богословской подоплеке. Лютер не потому бунтарь, что природа наделила его взрывным характером, а потому, что его доктрина противоречит христианской вере. Эразм приходит к важному для себя выводу: «Ни жизнь, ни смерть никогда не разлучат меня с католической Церковью». Вот когда виттенбергские богословы обрушили на своего бывшего попутчика град ударов, соответствующий глубине постигшего их разочарования. Как писал Эразм, они засыпали его «публичными оскорблениями и воинственными памфлетами».

На сей раз борьба сместилась в сферу противостояния между лютеранством и христианским гуманизмом. Теперь уже Эразм дал себе труд внимательно изучить доктрину своего противника, хотя до сих пор, озабоченный сохранением мира, не слишком вдавался в тонкости лютеранства. Начав читать (напомним, что шел 1523 год), он обнаружил в новом учении массу «парадоксов и загадок». Особенно его поразил совершенно бездоказательный, на его взгляд, тезис о «греховности всех человеческих деяний, включая деяния святых», а также тезис о невозможности свободного выбора. По последнему пункту впоследствии развернулась особенно ожесточенная дискуссия. В то же самое время он вслед за многими другими понял, что глубоко заблуждался относительно побудительных мотивов и целей лютеранского движения, которые не имели ничего общего с моральным обновлением Церкви. В своем письме к декану капитула в Турне он горько сетовал на проповедников нового Евангелия: «Одни из них видят в нем только удобный способ удовлетворения своих безумных страстей и плотских желаний, а кое-кто и явно зарится на церковное добро; другие охотно пользуются им как предлогом для разбазаривания собственного имущества в пьяных дебошах, надеясь затем восполнить утраты с помощью грабежей и вымогательства».

До Лютера дошел слух, что базельский мыслитель готовит серьезную книгу с критикой его тезисов. Меру опасности он осознал сразу и, испуганный, 20 июня 1523 года отправил Эразму пространное письмо, которое несмотря на высокомерно-снисходительный тон не могло скрыть тревоги писавшего. «Не хочу упрекать вас, — начал он и тут же перешел к упрекам, — но ваши книги, напечатанные с целью снискать себе милость со стороны наших врагов или отвлечь от себя их гнев, причинили нам немало неприятностей. Очевидно, Господь не одарил вас достаточной силой и мужеством, чтобы принять от этих чудищ открытый бой. Что ж, мы не станем требовать от вас того, что превосходит ваши возможности. »

В этом весь Лютер. Надеясь умаслить сильного противника, он с первых же шагов не может удержаться от презрительного сарказма. В конце концов он все-таки проговаривается о своих страхах: «Мы всерьез опасаемся, как бы под влиянием наших врагов вы не перешли к открытым нападкам на наши догматы. В этом случае мы будем вынуждены вступить с вами в борьбу». Чтобы просьба не выглядела откровенной слабостью, он сопровождает ее угрозой. И напоминает Эразму, что главная ответственность за разгоревшийся конфликт лежит именно на нем, ведь это он «самым недостойным образом побудил к активным действиям» сторонников новой религии, а теперь (о, слабость человеческая!) они уже не в состоянии проявить необходимую выдержку. И виттенбергский учитель предлагает себя в качестве посредника между Эразмом и собственными разгоряченными последователями, как будто сам он вообще ни при чем и нейтральным наблюдателем взирает сверху на чужую ссору. Единственное, что требуется от Эразма — молчание. «Прошу вас об одном: не вмешивайтесь больше в нашу трагедию, не вступайте в союз с нашими противниками, в частности, не выступайте в печати против меня».

Итак, условия договора определены. Предупреждение Лютера прозвучало: если Эразм после всех своих колебаний все-таки решится занять жесткую богословскую позицию и поставит свое перо на службу Церкви, пусть готовится к тому, что на него будет спущена свора памфлетистов. Понимал ли Реформатор, насколько его предложение неприемлемо для христианина, насколько унизительно оно для писателя? В это же время Георг Саксонский, также узнавший о творческих планах Эразма, с горечью писал ему: «Если бы вы осуществили свой благородный замысел три года назад, пылающий сегодня пожар принес бы куда меньше бедствий, а мы не оказались бы в теперешнем печальном положении».

Эразм ответил Лютеру не только как мудрец, но и как человек, знающий себе цену. Если бы он в самом деле ставил себе целью повергнуть Лютера и его единомышленников, он нашел бы способ привлечь к себе симпатии власть имущих, однако он не сделал этого, потому что в результате пострадала бы Церковь. Что касается книги, над которой он работает, то она одна принесет делу защиты Евангелия больше пользы, чем все безумные сочинения тех, кто называет себя лютеранами. Одновременно он написал Гаспару Гедио, бывшему проповеднику при Майнцском дворе, ставшему активным пропагандистом идей Реформации в Страсбурге: «Люди, которые не боятся никаких преступлений, обвиняют меня в малодушии. Если б я мог надеяться, что в один прекрасный день совесть моя успокоится при виде добрых плодов этого учения, я бы показал, что не боюсь ничего. Но посмотрите сами, к чему ведет проповедь их Евангелия! Они выбросили вон из храмов и домов изображения святых, но почему же, без конца поминая Евангелие, они не спешат изгнать из своего сердца идола плотских утех, куда более опасного?»

Значит, книга будет написана. Приняв это решение, Эразм сразу почувствовал, что его спокойной жизни в Базеле пришел конец. Человек, которого почитала и прославляла вся Европа, в письме к кардиналу Кампеджо делился своей тревогой: «Приходится постоянно быть настороже, потому что, попытайся я уехать из города, меня разорвут на части немцы, которые своим поведением все больше напоминают сумасшедших. Многие из тех, кто кичливо именует себя евангелистами, скорее заслуживают звания бесноватых, настолько они безрассудны». Новым, незамутненным взглядом озирался он вокруг, и увиденное заставляло его содрогнуться от омерзения. «У меня на глазах, — доверительно сообщал он герцогу Саксонскому, — под знаменем Евангелия на свет рождается новая порода людей — бесстыжих, дерзких, своевольных. Кончится тем, что они доберутся и до самого Лютера». Рассказывая Гайа Германну о будущей книге, он заранее предвидел реакцию, которую ее появление вызовет у людей, живущих «с Христом на устах и дьяволом в сердце». Те же мысли звучат в его письме к Теодору Гезию: «Самые священные слова, такие, как Евангелие, Слово Божье, Вера, Христос, Святой Дух, не сходят у них с языка, однако большинство из них ведет себя так, что у меня нет ни малейших сомнений — это бесноватые». В письме к Генриху Штромеру снова читаем: «Новое Евангелие имеет одно неоспоримое достоинство — оно наглядно показало нам, что из себя представляет новая порода людей, бессовестных, лукавых, презирающих все и вся святотатцев, которые даже между собой не могут договориться, потому что ни к чему не питают уважения, а способны только к ругани и склокам. Не могу вам передать, до чего отвратительны мне эти буйные и опасные безумцы. Знай я, что есть на Земле место, куда еще не проникла эта зараза, бежал бы туда не раздумывая».

Своими огорчениями он делился даже с Меланхтоном. Оба принадлежали к одному и тому же племени гуманистов, несмотря ни на что поддерживали между собой ровные и вежливые отношения. «Когда-то, — писал он, — Евангелие вызвало к жизни новую человеческую расу. О том, что зарождается сегодня, я бы предпочел умолчать. Люди, которых еще недавно я относил к числу лучших, веря, что они живут для добродетели, изменились настолько, что стали неотличимы от худших из худших. Они очень любят ссылаться на Евангелие, только никому кроме себя не позволяют его толковать». «Если раньше, — читаем в еще одном письме, — Евангелие превратило грубых, диких, алчных, жестоких святотатцев в человечных, добрых, милосердных и миролюбивых людей, то что же творит с ними новое Евангелие? Как последние нечестивцы, они только и думают, как бы завладеть чужим имуществом, сеют вокруг себя семена раздора и клевещут на честных людей! Куда ни глянь, повсюду одно лицемерие и новая тирания, и ни следа истинно евангельского духа!»

Книга, озаглавленная «Критика свободы воли, или Вклад Дезидер Эразма», увидела свет в Роттердаме 1 сентября 1524 года (печатать ее в Базеле автор не решился). Общая ее тональность отличалась сдержанной твердостью и вежливой убедительностью. Принимая бой на территории противника, автор не стал черпать аргументы ни у античных-мыслителей, ни у современных философов, но предпочел обойтись одним Священным Писанием. Он начинает с утверждения, что, ознакомившись с тезисами Лютера о человеческой свободе и «оценив всю изобретательность и выразительную силу последнего», не может согласиться с его выводами. Прежде чем перейти к дискуссии, он не может удержаться от выпада против тех, кто привык «с упорством цепляться за одни и те же доводы, лишь бы доказать правоту раз и навсегда усвоенной идеи, даже если для этого им приходится вывернуть наизнанку все тексты Писания». Он напоминает таким спорщикам слова святого апостола Петра: «Это невежды и изменники, которые извращают Писание себе на погибель».

Читайте так же:  Подоходный налог в польше ставка

Он упрекает Лютера и его сторонников в том, что они не подумали о грядущей опасности, когда предложили вниманию самой широкой публики вопросы, смущающие душу, сеющие сомнения, ведущие к гибели и греху. Почему они не захотели ограничиться дискуссией в своей, богословской, среде? Вот они утверждают, что человек не в состоянии достичь блага собственными силами. «Что может быть опаснее, чем этот парадокс для непосвященного? Брошенное в народ, это заявление способно толкнуть на любые беззакония огромное число людей. Обычный человеческий разум слишком неуклюж, слишком привязан к плоти, слишком склонен к безверию, подвержен злу и легко мирится со святотатством. Для чего же подливать масла в огонь?»

Очень жаль, пишет Эразм, что Лютер намеренно игнорирует сочинения Отцов Церкви, в которых подчеркивается значение свободной воли человека перед лицом благодати; при этом он приводит обширный список таких авторов. Неужели их единодушное мнение недостаточно авторитетно? Что касается его, Эразма, то он присоединяется к их мнению. Ему могут возразить, что Писание и так ясно и не нуждается в комментаторах. Но если так, то придется признать, что все эти выдающиеся умы пребывали в ослеплении, а Церковь вместе с ними в течение тринадцати веков ошибалась в столь важном вопросе. Затем Эразм, все еще не забывший ужасного впечатления, которое на него произвели своим поведением поборники нового Евангелия, переходит к аргументации морального порядка. Те, кто следовал учению Христа, верили в свободу, как «всем сердцем верили в нее и святые, защищавшие право человека на свободный выбор». Что же говорят современные толкователи Писания, утверждающие, что им диктует Дух Святой? «Если спросить их, почему Дух избрал именно их, а не тех, кто своими чудесами прославился на целый свет, они ответят так, будто никакого Евангелия в минувшие тринадцать столетий вовсе не существовало. Если вы станете требовать от них, чтобы они вели жизнь, достойную Духа, они ответят, что искупление дается верой, а не делами. Если вы попытаетесь предложить им в свою очередь сотворить хоть какое-нибудь чудо, они ответят, что время чудес давно миновало».

Следующая часть книги посвящена рассмотрению тех библейских текстов, в которых наиболее ясно выражена мысль о свободе нравственного выбора. В Книге Екклесиаста Бог говорит: «Вот перед человеком жизнь и смерть, добро и зло: что изберет он, то и будет ему дано». Эразм согласен с Блаженным Августином, разработавшим теорию упреждающей благодати, которую Бог даровал человеку, чтобы он мог действовать свободно. Эта идея целиком соответствует Писанию, что подтверждают приводимые Эразмом отрывки из Книг Бытия, Второзакония, Царств, пророков Исаии, Иеремии, Иезекииля, Захарии.

Затем он переходит к Евангелию, комментируя в числе прочих и тот эпизод, где Христос говорит богатому юноше: «Если хочешь быть совершенным. » Доказывая необходимость творить добрые дела, он напоминает пророчество о Страшном суде: «Ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть. », и проклятие, обрушившееся на города, которые «не захотели покаяться». Далее Эразм обращается к любимому автору Лютера — святому апостолу Павлу — и приводит в пример отрывки из Послания к Римлянам, где говорится, что Бог каждому воздаст «по делам его», а также из Первого Послания к Коринфянам и обоих Посланий к Тимофею. Затем, воспользовавшись методом доказательства от обратного, он анализирует наиболее важные тексты, послужившие источником его оппоненту, и подвергает безжалостному разгрому основанную на них аргументацию. Эта часть «негативной» критики заканчивается выводом, имеющим непосредственное отношение к лютеровской теории о непобедимости похоти: «Когда наши противники говорят, что человек ничего не может без Божьей благодати, следовательно, ни одно из его деяний не может быть добрым, мы можем возразить им с помощью такого, на мой взгляд, убедительного довода: человек с помощью Божьей благодати может все, следовательно, все его деяния могут быть добрыми». В заключительной части своей книги, рассматривая скорее психологический, нежели чисто богословский аспект проблемы, Эразм сумел подняться и над пелагианством, и над совершенно поверженным им лютеранством: он советует своему читателю не полагаться в вопросе спасения души ни исключительно на Божью благодать, ни на одни лишь собственные заслуги.

«Критика» имела огромный успех. Ее появления с нетерпением ожидали не только в Германии, но и за ее пределами. В частности, в Англии, где Эразм в прошлом подолгу жил, его друзья Томас Мор и король Генрих VIII встретили выход книги с большим удовлетворением, потому что она не только показала, что у Лютера есть могучий оппонент, но и продемонстрировала тенденцию к примирению гуманизма с католической верой. Тем не менее, ряд богословов-католиков, приверженцев схоластики, затаивших на Эразма обиду за его предыдущие насмешки в свой адрес, выразили явное неудовольствие новым трудом мыслителя. Неодобрительно отнеслись к книге сорбоннские доктора, а римский богослов Хуан Гинее де Сепульведа упрекнул Эразма в слишком узком подходе к проблеме: напрасно, рассудил он, автор ограничился анализом Писания и не воспользовался аргументацией из сферы естественной истории и логики. Между тем последующие поколения теологов пришли к мнению, что «Критика», написанная в яркой индивидуальной манере, полностью согласуется с учением св. Фомы Аквинского, а некоторые из ученых предполагают, что именно у Фомы заимствовал Эразм наиболее убедительные аргументы.

Удивительно, но произведение гуманиста встретило более горячий отклик среди отдельных из лютеран, нежели среди схоластиков. Так, страсбургский богослов Вольфганг Капитон, не принимавший учения виттенбергской школы о благодати, отозвался о книге Эразма весьма одобрительно, а впоследствии, к великому возмущению своих собратьев, перевел трактат Эразма о единстве Церкви на немецкий язык. Лейпцигский мыслитель Петер Шаде, известный также под именем Мозеллания, отвергавший учение Лютера о предопределении, восторженно встретил книгу, прославлявшую свободу. Даже сам Меланхтон продемонстрировал определенное удовлетворение. Позицию Лютера относительно необходимости греха он считал крайностью; гуманист по образованию, воспитанный на принципах рационалистической философии (столь ненавидимой его учителем), он все-таки не до конца разделял богословские взгляды реформаторов и в личном письме выразил Эразму благодарность за проявленное в освещении этого вопроса чувство меры.

Лютер долго медлил с ответом. Он боялся оказаться не на высоте поставленной задачи. В частности, он признавался, что не владеет латынью в таком же совершенстве, как его оппонент, и не хотел ронять свой престиж в глазах гуманистов. Когда друзья начинали торопить его, он отмахивался, притворяясь, что дело не стоит того: «Что за интерес отвечать на столь слабое творение столь выдающегося ума?» Наконец, в декабре 1525 года он выпустил в свет сочинение под названием «О порабощенной воле» («De servo arbitrio»), в котором еще раз излагал все свои взгляды на проблему свободы воли. Отточенный слог этого произведения должен был не только посрамить его противников, но и выбить почву из-под ног критиков, привычно упрекавших его в грубости выражений. Он считал эту работу самой значительной из всего им созданного, а потому позаботился, чтобы немецкий перевод, выполненный Ионасом, появился сразу вслед за латинским текстом.

Этот теоретический труд несет на себе яркий отпечаток личности автора. Впрочем, у Лютера иначе и быть не могло. Во-первых, несмотря на изначально заданную самому себе установку (на первых тридцати страницах нет ни одного ругательства), он тем не менее время от времени позволяет выпады против оппонента, доказывая, что личный спор с

Эразмом заботил его не меньше, чем научная основа полемики. По мнению Лютера, этот «переменчивый и скользкий» писатель, невежественный комментатор и посредственный ученый, болтливый софист, «несерьезный безбожник» и святотатец для защиты своих взглядов не нашел ничего лучше кучи «мусора» и «отбросов». Он же именуется злобным спорщиком и любителем наслаждений. Эта жалкая дюжина эпитетов, разбросанных на трех с лишним сотнях страниц текста, свидетельствует о чудесах выдержки, проявленных Лютером.

Еще один личностный аспект этого произведения проявился в том, что его автор не счел нужным скрывать связь, которая существовала между теоретическими основами его учения и внутренними проблемами, заставившими его задуматься над загадками судьбы. Он признается, что одно предположение о свободе воли «глубоко ранило его и доводило до отчаяния», так что в иные минуты он «жалел о том, что родился на свет». Впрочем, именно это отчаяние и толкнуло его к спасительному открытию благодати. Он придает этой стороне своего учения столь важное значение, что еще раз напоминает о ней читателю в конце работы, формулируя выводы. Если бы сам Бог захотел предоставить ему, Лютеру, свободу воли, он отказался бы от этого дара; он ни за что на свете не согласился бы с тем, чтобы решение вопроса его спасения оказалось в его собственной власти, потому что в этом случае ему никогда не удалось бы «успокоить свою совесть». «Теперь, когда Бог освободил меня от свободы выбора и препоручил дело моего спасения божественной воле, я получил надежду на спасение вне зависимости от моих добродетелей и деяний, но исключительно через Божью благодать и Божье милосердие».

Как же убедить других в справедливости этой истины, как заставить их последовать за ним? Лютер обращается к таким приемам толкования Писания, о которых Эразм не имел понятия. Он говорил, что Писание не всегда поддается ясному прочтению? Отчего же, поддается, но только не всем, а тем, на ком Дух Святой. Истинная вера не ведает мрака, а так называемые темные места Библии, которая сама по себе есть «свет более яркий, чем свет солнца», появились в результате стараний схоластов, этих губителей душ и верных слуг сатаны. Эразм ссылается на авторитет Церкви, пытаясь прояснить то, что видится ему как в тумане, то есть признается в своем скептицизме? Однако истинный христианин не приемлет скепсиса, значит, этот путь не может вести к истине. Лютер вынужден признать, что Отцы Церкви действительно исповедовали свободу воли, но делали это, утверждает он, лишь «по слабости человеческой», и чем решительнее защищают они этот догмат, тем меньше у нас оснований «доверять им в толковании Священного Писания».

Затем автор обращается к библейским текстам, на которые в споре опирался Эразм. Лютер «перетолковывает их по-своему, — отмечает Кун, — порой извращая их смысл в пользу своей доктрины». Святой Иаков? Но его Послание — позднейший апокриф! Святой Петр? «Законченный образец грешника». Святой Павел? Традиционное толкование его высказываний в пользу свободы воли «есть крупнейшая победа, одержанная сатаной над Церковью». Хорошо, но существуют Божьи заповеди. Для чего, спрашивается, Бог дал их людям, если заранее знал, что они будут нарушены? «Заповеди, — объясняет Лютер, — даны для того, чтобы показать нам наше ничтожество. Признав невозможность исполнения Божьих приказов, мы проникаемся пониманием собственного ничтожества и уповаем на благодать». Вот он, опыт монашества, определивший всю направленность его учения!

Здесь же Лютер в сжатом виде формулирует главный догмат своей веры: «Все, что сотворено Богом, единым Богом, и движимо, все приводится в действие Его всемогуществом. Ни одно существо не может избегнуть Его власти, никто не в силах ничего изменить. Самая воля наша зависит от Бога, и когда человек хочет того или другого, это значит, так угодно Богу». Значит ли это, что человек, не удостоенный дара спасительной веры, обречен на гибель? Именно так! «Поскольку человек получает освобождение только милостью воли Божьей, которая и заставляет тех, кому предначертано спастись, внутренне стремиться ко Христу, то это означает, что всем остальным спасение недоступно».

Учение о предопределении тесно связано с манихейством, согласно которому Бог и сатана делят друг с другом власть над человеческими душами. Одним предначертано служить Богу, другим — сатане. Утверждение несвободной воли «сводится к следующей формуле. Если в нас Бог, то места для сатаны просто нет, следовательно, мы можем стремиться только к добру; если в нас нет Бога, значит, его место занимает дьявол, и все наши побуждения будут направлены ко злу». И Лютер набрасывает захватывающий образ: человек — всего лишь жалкое вьючное животное, слепо повинующееся воле наездника. Если его оседлает Бог, то оно поскачет прямиком к спасению, если же его взнуздает дьявол, то дорога ему одна — к погибели. Как писал царь Давид: «Пред Тобой, Господи, я — словно неразумное животное». Следовательно, делает вывод Лютер, «не в человеческой воле избирать себе хозяина. Двое всадников сражаются друг с другом и спорят, кому владеть человеческими душами».

Но остается еще один, последний, аргумент, приводимый Эразмом, который Лютер также спешит опровергнуть. Поскольку Бог добр и всемогущ, Он по самой своей природе не может не одарить спасительной благодатью всех людей до единого. И в Писании говорится, что Богу угодно всех людей привести к спасению. Не так все просто, возражает Лютер. Божественная воля бывает двух видов. Есть явная воля Божья, о которой и говорится в Писании. Проявляя эту волю, Бог «ищет спасения для всех людей, привлекает их к себе и внушает им доверие к себе». Но помимо этой очевидной воли Божьей «есть и другая, несоизмеримая с первой и представляющая собой непостижимую тайну. Этой волей творится жизнь и смерть людей, этой же волей изначально решается, кому из людей будет даровано спасение, а кого ждет вечное проклятие».